Переменчивая погода, которая еще вчера пугала внезапным снегом, растаявшим до мелких луж и росы на очнувшейся от спячки травы, луж, что испарились с первыми лучами солнца, солнца - по-весеннему жаркого и ослепляющего. Глаза слезились от одного лишь взгляда вверх, на безоблачное голубое небо, руки, не скрытые сегодня под тканью кофты, приятно грело. Загнанные вчерашним внезапным снегом ученики сегодня могли насладиться свободой от оков теплой одежды, но Вольфу было нестерпимо сложно наслаждаться этим днем. Он не любил жару, но больше он не любил первое апреля.
День дураков — его день. Профессиональный праздник неудачника. Нерасторопного, неуверенного и вечно сожалеющего человека.
Шум толпы в столовой за безвкусным завтраком, монотонный голос учителей, сменяющих друг друга ровно три раза, шутки друзей, что помнят - первое апреля, день, когда Вольфа надо развеселить, улыбки на автомате - не проходящая привычка, помогающая скрыть мысли.
«Все в порядке»
«Я в норме»
«Хороший день»
Уже звучит как мантра или молитва, как попытки самовнушения, но действует только на друзей, но не на самого Вольфа.
Внезапный вечер, закатное небо, уже не так слепящее глаза, будто говорящее - день закончился, завтра можно уже не париться в котле из собственных мыслей и чувств. Ровно в 23:59, когда секундная стрелка перейдет цифру двенадцать на часах, ему тут же станет легче, он вернется в петлю обычных, суетных и ничем не обремененных дней. Но до полночи еще было достаточно минут и секунд, чтобы вдоволь упиться воспоминаниями, терзающими вновь заболевшее сердце. Мазохизм сегодня в обязательном меню.
Темный силуэт беседки, окруженной деревьями. Ноги заплетаются, почти не держат тело, наполненное алкоголем. С губ срывается глупый смешок, потому что войти внутрь получается не с первого раза, зато разглядеть в тени чужака - да.
Вольф замирает возле одной из скамеек, тупо пялится на незнакомца, в голове мысли вообще о другом, процессы заторможены настолько, что он забывает, зачем пришел, забывает, что хотел, и хотел ли вообще?
Фигура реагирует первая, прерывая звенящую тишину ночи вполне знакомым голосом.
— Тут достаточно места для двоих.
Физически - в беседке достаточно места для десятерых, но было мало места даже для мыслей одного человека.
— А ты... — Вольф тяжело падает на скамью прямо напротив своего неожиданного собеседника. Он уже догадался о том, кем тот был, но вовремя заткнулся, решив не разрушать атмосферу анонимности. В таком положении они могли сказать что угодно, а затем притвориться, что так и не поняли, с кем разговаривали. Удобно и слишком соблазнительно.
— А я - никто, всего лишь галлюцинация пьяного рассудка, — в голосе слышится легкий смешок. Вольф даже примерно представляет, как выглядит ухмылка на лице его собеседника.
— Моего пьяного рассудка, или твоего? — с таким же смешком спрашивает Вальд, а затем, будто вспомнив, что он действительно пьян, а в руке до сих пор была бутылка припрятанного на черный день пойла, прикладывается губами к горлышку, заливая в себя напиток практически через не хочу, через надо, через ОЧЕНЬ НУЖНО.
— Общего. Здесь нет «тебя» и «меня», есть только «мы», — фигура пожимает плечами, после чего со стороны слышится плеск жидкости по стеклянным стенкам. Луна слабо бликует от бутыли, заставляя Вольфа на секунду зажмуриться, а затем запрокинуть голову, пытаясь расфокусированным взглядом вычитать хоть одну надпись на крыше беседки.
— И что «мы» чувствуем сейчас? — разговор-бред, но остановиться было слишком сложно.
— Пьяное раздражение, пьяную ненависть, пьяную злость.
Вольф хмурится, опускает голову, так и не прочитав ни одной надписи, и недовольно хмыкает.
— Врун, ничего такого я не чувствую, — в голосе слышится наигранная обида, почти похожая на настоящую, и Вальд снова прикладывается к бутылке, а затем чуть мотает ее в руке, на слух определяя, сколько в ней осталось.
Собеседник тихо вздыхает, в его голосе, в его позе, в атмосфере вокруг не чувствовалось тех самых раздражения, ненависти и злости. Вольф подумал, что тот либо хороший актер, либо неудачный лгун.
— Тогда что «мы» чувствуем, по-твоему? — собеседник спрашивает с усталостью, поворачивается, впервые за недолгий разговор, в сторону Вольфа, и сверкает льдисто-голубыми глазами. Неуютный взгляд, читающий тебя как открытую книгу, и Вальд ерзает на скамье, делая вид, что задумался над ответом, а на деле же - думает, как избежать взгляда в глаза.
— Печаль, тоску, разочарование. Жжение в груди из-за не сказанных слов, грусть по минувшим дням, вину за слабохарактерность, — сказано было даже слишком легко и ровно для человека, готового отключиться прямо здесь, на улице в старой беседке, но Вольф впервые не чувствует себя слабым и омерзительно открытым. Таким человеком, которого легко задеть и добить. Его собеседнику это не нужно, они не друзья, они не враги, они друг другу никто за пределами этой беседки, но пока они внутри - они «мы», а перед собой открываться не так сложно, если постараться и напиться до определенного состояния.
— Врун, — слышится в ответ четко, но это не задевает Вольфа, и он поднимает бутылку вверх, как тост за то, что они все-таки в чем-то сошлись, — Я могу тебе помочь.
Бутылка замирает на полпути к губам. Мозг, казалось, расплавился и был не в состоянии думать логическими цепочками, но все же Вольфу удалось буквально из четырех слов понять, что именно предлагал ему собеседник.
Соблазнительная подстава, жаль в его словах действительно слышалось искреннее желание помочь избавиться от груза вины. Добавь он в голос хоть немного усмешки, Вальд бы тут же бросил в него бутылкой за такую дурную шутку, но он знал, на что был способен его собеседник. Идеальней человека, который бы мог избавить его от накопившегося за год негатива, просто не существовало в стенах приюта. И все же.
— Думаю, я откажусь, — Вольф чувствует, как вместе с этими словами внутри него что-то загорается с новой силой. Пальцы дрожат, и бутылка, вместо того, чтобы полететь в собеседника напротив, ставится на скамью. К чувству вины и тоски добавляется отчетливое чувство стыда за собственную трусость, — В этом нет смысла. То, что мертво, не заботится о чувствах живых.
Даже живых Вальд не боится так, как мертвых.
— Тебе просто нравится страдать, — а в этой фразе уже слышится издевка напополам с насмешкой, собеседник вновь отворачивается, будто потеряв все желание продолжать разговор. И Вольф его не винит - обидно, наверное, когда твою искреннюю попытку помочь отвергают из-за каких-то глупостей.
Поднявшись со скамьи, он, покачнувшись, но все же устояв ровно, прошел к выходу, понимая, что ничего путного из их беседы уже не выйдет.
И лишь за секунду до того, как раствориться в темноте душной ночи, Вольф все же отвечает:
— Но ты тоже больше предпочитаешь страдания. И да, с днем рождения.